ПВХ

(no subject)

Вот: http://snorapp.livejournal.com

Теперь раз в месяц (да, я не убила жж по многочисленным просьбам, но) здесь будет поститься перевод слова 42 на язык родных берез:

БЛЯДИ

Спасибо за внимание. Не благодарите.
ПВХ

это лучше всех наград -- патрик, арбат, 2017

Пост у крошки выстроился оптимально, поэтому редкое для меня действие -- перепост -- щетаю обоснованным )

От себя -- это было безумно похоже на третий-четвертый дримы: чуть меньше людей -- и все привычно, чуть больше -- и оверфлоу. Ну, поживем-увидим, что там дальше. И спасибо всем, кто пришел.

Оригинал взят у sever_yuga в парад в честь дня святого патрика. 18.03.17
в этот раз монохром.

01
IMG_5573_bw

Collapse )

10
IMG_5658


все фото -- тут и тут.

ПВХ

из грязи в князи, или домашняя кулинария

Медитируя 31 декабря над вторым тазиком апокалипсиса (а всего их четыре же -- оливье, шуба, мимоза и крабопалки; больше двух одновременно мне достичь не удавалось ни разу), невольно задумалась, а что из перечисленного бывало на новогоднем столе у моей бабки: ха! порылась в памяти, получилось, что ничего. Нет, не мой маразм, а ее, бабкина, определенная жизненная позиция: из грязи, так сказать, к праздничному столу с пятью переменами блюд. И не меньше.

Перемена первая: закуски. Нарезка ветчины из арбатской "Диеты", твердокопченая колбаса из дедова ветеранского набора, сыр двух-трех сортов (больше, вообще-то, в магазинах и не встречалось: упаднический рокфор на общем столе не котировался, хотя покупался и потреблялся многажды и не без удовольствия: на стол -- костромской, голландский, российский). Шпроты были под легким подозрением с тех пор, как бабка, отведав подкопченной рыбки из баночки, укатилась в начале 60-х в боткинскую больницу с гепатитом: она была невероятная чистюля, чистоплюйка даже, и грешить допускалось только на казенный продукт: ну, пусть будет желтуха от шпрот, не будем спорить. Красная рыба, белая рыба. Красная икра, черная икра -- из стеклянный вазочек, боже упаси подать бутербродами или в банке. Масло тоже не в масленке, а на прозрачном блюдечке. Какие-нибудь зимние салаты типа лечо или баклажанной икры, посыпанной сверху зеленым луком. Помидоры в собственном соку, маринованные огурчики -- все, и салаты тоже, из стран народной демократии. И никогда на стол не ставили квашеную капусту, маринованные чеснок и черемшу, вот эти вот все дары рынка. А, забыла! паштет. Бабка делала его сама. Ну и иногда, по просьбам потребителей, селедка -- обязательно в селедочнице, в кольцах лука, и маринованные грибы, но тоже не рыночные, а из "Даров природы".

Пожалуй, закусок хватит, перемена вторая. Обязательное первое блюдо -- прозрачный бульон, а к нему пирожки с мясом. Не так чтобы маленькие, не на один укус, но и не лопухами: деликатные, но с учетом столующегося контингента, на две трети состоявшего из взрослых, к тому же военнослужащих мужчин с неплохим аппетитом. Консоме-с.

Бульон хлебался без особого энтузиазма в предвкушении третьей перемены -- горячего. О, это всегда была птица и только птица, а птица, как известно, это курица. Но откуда у моей бабки, потомка оседлых цыган, взялся рецепт фаршированный курицы, я не знаю. Между тем это факт: кожа с птички снималась перчаткой, мясо обрезалось с костей и перемалывалось, рис, фарш, куча специй, включая мускатный орех -- тушка заново обретает форму и сперва отваривается на пару в чистейшей, белейшей тканевой салфетке, а затем запихивается в духовку "на подрумянится". В защиту этого трудоемкого блюда могу отметить его действительно ощутимые вкусовые достоинства, а также редкое удобство разделки. Ну и гарнир не нужен же -- к тому же с закусками вряд ли удавалось справиться до бульона.

Где-то примерно в это время били куранты, выпивалось шампанское, и наступало время четвертой перемены -- фрукты. Хотя ваза (вернее, вазы -- не меньше двух) с фруктами стояли в доступности -- на маленьком столике -- с самого начала трапезы, к ним приступали только после полуночи. Апельсины, мандарины, яблоки, редко -- бананы, совсем редко -- виноград, особо тогда не баловали. Если со свежими фруктами выходил швах, что не диво, то им на замену открывалась и раскладывалась по вазочкам банка-две фруктового компота из Болгарии или Венгрии: это было даже интереснее, особенно заблудившаяся в недрах банки пара-другая черешенок или вишен. Поскольку компот был порционным, с ним расправлялись быстро, и наступало время чая.

Перемена пятая -- чай. Пирог к чаю был самодельным и, в отличие от мясных пирожков, огромным, во весь противень. Обычно -- с вареньем красного цвета (колористику бабка блюла неукоснительно). Ну, пара вазочек конфет (приличных шоколадных), варенье в вазочке, пастила или зефир подавались в коробках, лимон, а для тех, кто не наелся -- на столе снова появлялись сыр, колбаса, паштет, икра, масло. Торт обычно приносили гости, и он неукоснительно разрезался, хотя мало кого соблазнял: это всегда был самый обычный бисквит с масляным кремом, никто не морочился прикупить новомодную "Чародейку" или престижный "Киевский": пожалуй, только для "Праги" и "Вацлавского" делалось некоторое исключение, и то только потому, что кулинария ресторана "Прага" была в более-менее шаговой доступности. Нет, пирожные не брали.

Никогда на новогоднем столе не было мороженого, минимум готовой кулинарии, никаких домашних консервов и заготовок -- все это считалось либо совсем простой (именно простой, а не повседневной), либо небезопасной с точки зрения гигиены едой. Никаких салатов, упаси боже от простонародного винегрета, аккуратнее с чесноком... -- но когда и по какой причине выстроился и поддерживался именно такой сценарий, я даже не могу предположить.

Возможно, сказалось влияние канонического микояновского тома: у нас дома он был аж в трех изданиях, и первое, 1946 года, было самое интересное: еще малоформатной и не особо проиллюстрированное, оно рассказывало в том числе и про блюда из гематогена и сныти. Но не помню, чтобы бабушка хоть раз что-то оттуда вычитывала или хотя бы пролистывала книги: она вообще ничего, кроме Вилиса Лациса и Николая Шундика не читала, даже кулинарных книг. Хотя бумажки с записанными непривычной к письму рукой рецептами я находила, но это, скорее всего, была автозапись. Так для меня и остается загадкой, откуда у женщины из семьи многодетного, пусть и высококвалифицированного, но рабочего, женщины, часть жизни промотавшейся за мужем по местам службы, сиречь гарнизонам, такие вот прихваты -- торжественный обед из пяти перемен блюд. Ах, да: еще и твердое убеждение, что новый год -- это праздник для взрослых.
ПВХ

райцентр-2

когда-то мы умели летать

c8fa81fbcdb94d3c0d248dfbcc681202

Как-то в конце лета, в начале 80-х, мы с мамой возвращались домой из Прибалтики на самолете -- тупо не достали билетов на поезд -- и мама, большая поклонница пассажирских авиаперелетов и прогресса вообще, оживленно спрашивала меня, недоспавшую и перетрусившую: "Ну как? как тебе? ты же первый раз летишь, ну как?"

Как-как: никак: и летела я не в первый раз, и бояться мне было чего. потому что...

...потому что бабушка моя, кроме того, что была моей бабушкой, еще и работала, и не кем-нибудь, а главным ветеринарным врачом райцентра и прилегающего к нему районе соответственно. Отсюда следовали крепкие внеслужебные связи, в первую очередь -- по продуктовой части, о пытке "свеженькой печенкой" я уже как-то рассказывала, во вторую -- по части транспортной: внутри района все было схвачено, по проселочным дорогам бодро пылил ведомственный ветеринарный козлик с синим крестом на борту и отчаянной галей-цыганкой за рулем, в третью... В общем, частей для устройства относительно комфортного быта было множество, чего не скажешь о досуге: он что по блату, что без блата был скудноват.

Тем дороже оказалось приглашение от дружественной конторы -- летчиков сельскохозяйственной авиации -- посетить их вотчину, аэродром. или у начальника аэродрома коза приболела... ну да не суть. Солнечным летним днем бабушка, прихватив пятилетнюю меня, выдвинулась в направлении гнездовья гражданской авиации.

Сперва на аэродроме было скучно: бабуля занималась своими делами, а я паслась на крылечке деревянного строения, именуемого аэровокзалом, готовая не то чтобы разреветься, но уж точно заныть "пошли домой", и только природная стеснительность удерживала меня от этого, без сомнения, порицаемого общественностью шага. Тем более, вокруг не было ни души -- ни взрослых, ни детей, только пара самолетов в отдалении, посреди травяного поля. Так я и куковала, пока, наконец, бабушка в сопровождении какого-то дядьки не вышли на крыльцо, и обращаясь ко мне спросила с интонацией уже решенного вопроса: "хочешь покататься на самолете?" Энтузиазма у меня особо не было, я поглядела на бабушку, на ее лице было явственно написано "Отказываться неудобно", и я кивнула, мол, хочу.

Идти до самолетов по солнцепеку оказалось довольно противно: трава невысокая, местами подсохшая, кустистая, кочки какие-то. Это сейчас я понимаю, что кочек там, собственно, не было, просто размеры у меня были такие, некрупные, в общем, когда все неровности под ногами кажутся значительными и вообще трава по пояс. А то как бы самолеты-то взлетали.
Самолеты были кукурузники, обычные кукурузники сельхозавиации, нагретые солнцем, горячие на вид и на ощупь. По железной лесенке мы с бабушкой залезли внутрь и уселись на каких-то оцинкованных то ли ящиках, то ли сиденьях-рундуках в таком же горячем и душном отсеке. На ящики были уложены никак не закрепленные плоские как блины сидушки из коричневого дермантина -- они тоже изрядно припекали задницу. У нас дома такие были у кухонных стульев. В общем, ничего интересного.

Дверь захлопнули снаружи, самолетик сперва слегка затрясло, потом закачало. Я выглянула в круглое окошко -- кустики подсохшей травы убегали назад, мы ехали по полю. Потом трясти перестало -- кочки остались внизу. И меня тут же затошнило.

Минут двадцать мы кружили над полем и около, но я всего этого не видела: я старалась не наблевать. Я старалась, старалась и старалась, и мне удалось. Я рассматривала узорчики на полу, на рифленом металлическом листе. Я выучила их наизусть -- один ряд штрихи направо, другой -- налево, каждый штрих сначала тоненький, в середине толстенький, а потом опять тоненький. И так ряд за рядом. Главное было не смотреть в окошко, не вдыхать глубоко. Не только отказываться неудобно, блевать тоже.

Может быть, если бы меня стошнило, все стало бы проще...

Покружив, самолетик пошел вниз, вот он слегка стукнулся об землю, подпрыгнул, побежал по траве, еще побежал и -- ура! --стоп. Бабушка вылезла сама, меня вынули и незамедлительно спросили: "Ну как?" Я деликатно промолчала. Меня тошнило, но уже не так сильно, а потом и вовсе все прошло.

По дороге домой бабушка не то чтобы выговаривала мне, но слегка досадовала, что не удалось стать свидетелем внучкиных восторгов по поводу первого полета. Я же предпочла об этом печальном опыте и вовсе забыть -- лет так на пять, а то и больше. Летать я не люблю -- и не летаю.

А из райцентровского аэропорта самолеты летали еще лет двадцать пять, наверное, -- в областные центры, например, пару раз в неделю, а то и в столицу, но нерегулярно. Сельхоз- же авиация летом развлекала население, катая над городом по воскресеньям. Но желания полетать у меня как-то, сами понимаете, не...

Потом авиасообщение прекратилось, сельское хозяйство почти сдохло, леса перестали обрабатывать от клеща, а поля от прочих вредителей, и райцентр из райцентра с аэропортом, железнодорожным вокзалом и автостанцией превратился сперва в райцентр с вокзалом и автостанцией, а следом отменили поезда, по крайней мере, из столицы и области. Теперь туда можно доехать только на такси. Народ так и ездит.

ЗЫ. На картинке тот самый аэропорт, но, кажется, совсем не тот самый самолет. Хотя лесенка -- трап, блин, -- похожа.
ПВХ

райцентр-1

8cc389c44b92a618df35db09fb4c67af

Набережная была одна -- и парадная, и повседневная -- берега одеты не в гранит, но в заросли мать-и-мачехи, мышиного горошка и вьюнка. Поперечные улицы, спускаясь с горок разной степени наклона, продолжались крутыми деревянными лестницами -- выходами к деревянным платформам, с которых женщины полоскали белье. Чтобы поберечь и без того измученные руки, белье надевали на палку: бывало, что простынь или рубаху сносило течением, и тогда на следующих мостках беглую мануфактуру ловили: возвращали не всегда.

Выше череды мостков находился дальний пляж, дикая песчаная отмель. Позже, лет через тридцать, около нее в реку выведут больничные стоки -- однако купальщиков такое соседство, несмотря на проплывающие кишечные палочки и туберкулезные бациллы, не смущало: глазами их не видно, а буроватую пену можно отогнать одним гребком ладони.

Это довоенное лето оказалось жарким, река обмелела. Между опорами красавца-моста появились глинистые намывы, а по всему руслу из-под воды выглядывали груды камней -- знаменитые мстинские пороги.
ПВХ

ушат железнодорожной

железнодорожная эпопея у меня в этот раз более чем удалась. Да, при звуках вокзального вещания -- "поезд номер прибывает... начинается посадка" -- я теряю не только волю, но и разум, и как мне до сих пор удается попасть в нужный поезд и вагон -- а в отсутствие бумажных билетов это, конечно, квест -- сама удивляюсь. И попутчики, при такой-то частоте поездок, тоже весьма и весьма удивляют: цирк, иногда совершенно даже блядский.

Маргинальный, с двузначной нумерацией, вчерашний поезд -- это, конечно, из области непознанного. Вот представьте: ночь, вокзал, вал малономерных поездов, набитых китайцами, схлынул. В темноте, если не кромешной, то весьма ощутимой, к пустой платформе причаливает состав без огней, тихо, сами собой, открываются двери, проводников нет -- никто не выходит на перрон. В поезд по одному-двое заходят почти неразличимые в потемках люди-тени и молча занимают места -- наверное, согласно купленным билетам, а там кто знает. И сидят в тускло подсвеченных вагонах.

Понятное дело, что пассажиры вполне соответствуют. Напротив меня -- пара, видимо, муж и жена, с неразличимыми -- без черт -- лицами. Ночью это удивляет, но не слишком, утром же становится ясно, что лиц нет совсем: вместо них -- образования сродни примятым пальцами белкам сваренных вкрутую яиц. В утренних сумерках женщина пытается восполнить недосдачу -- рисует глаза, скулы, рот -- но получается не слишком убедительно. Мужчина вообще не суетится.

В соседнем отсеке два парня средних лет с отекшими серыми физиономиями клеятся к невидимой через перегородку и ощутимо перепуганной девице: с энтузиазмом жонглируют фейсбуком, инстаграммом и вконтактом, лайками и перепостами, каждую фразу начинают с рефрена "пришел лоза и говорит мне...", то есть утомительно острят, конечно. Утомляются и сами, но периодически отлучаясь в вагонный сортир, возвращаются повеселевшими и бодрыми -- социально-сетевой абьюз продолжается, становясь все многословнее. Похоже, что без некоторых химических веществ не обходится -- не может быть, чтобы два человека за просто так в унисон страдали идентичным словесным поносом.

В обществе безликих под немолчный шум лозовых волн поезд-призрак кое-как доползает до культурной столицы, и мне требуется час-полтора, чтобы придти в себя: вечером снова ехать, и вроде бы на обратную дорогу билет взят вполне гуманный, а не вот это вот все, но стремак и усталость дают себя знать по полной: раскланявшись с соседкой по купе, пожилой китаянкой, неплохо говорящей по-русски, я падаю спать, и посреди ночи и дороги обнаруживаю, что соседка -- в одной комбинации -- сидит на своей полке и методично открывает и закрывает сумку. Щелчки замка кажутся грохотом. Я вырубаюсь, а когда через полчаса понимаю, что уже посреди астматического приступа и разучилась выдыхать, китаянка спит.
От Окуловки до Твери я сижу, вытаращив глаза и пытаясь все-таки отправить вдохнутое наружу: ползаю в туалет и покуриваю по затяжечке, чтобы вызвать кашель: жру таблетки, а прыскалки, как назло, с собой нет: планирую сдаться проводникам в Твери и проигрываю в голове, как "женщину по скорой сняли с поезда": последнее совсем не радует, я натягиваю свитер и ложусь с мыслью, что если помирать, то лучше во сне и чтобы одетую нашли, мне мерещатся люди без лиц и говорливые наркоманы...

...в дверь купе колотят, я открываю глаза, китаянка безмятежно дрыхнет, состав стоит у пустого перрона, проводница орет: в депо! в депо! -- мы все проспали. Уже четверть часа, как состоялось прибытие поезда, вагон пуст, я кое-как натягиваю пальто, к квохчущей китаянке в неглиже прибегают встречающие, я выбредаю на платформу -- все уже давно ушли, я одна, -- приехала, чо уж.

Пока я в сумеречном сознании сайгачила между нерезиновой и культурной, рыбастепан освоил слово "все". Слово "ой" он выучил раньше. Ой все, -- упражняется теперь внучек по любому поводу.
ПВХ

журавль по небу летит

По рабочим делам мне понадобилась картинка с журавлями, и не просто журавлями, а теми, которые летят и подают. И, к полному своему изумлению, я обнаружила, что за прошедшие примерно сорок лет на просторах одной-уже-не-совсем-шестой-части-суши сформировался и активно поддерживается неслабый журавлиный культ: а в последние годы и вовсе шабаш: школьники пишут рефераты, учителя клепают презентации, хор поет, девки в гимнастерках пляшут. Скульпторы ваяют, депутаты башляют, бюджетно, вестимо. Памятник журавлям в каждый населенный пункт. Итак --

Collapse )
ПВХ

(no subject)

Виновата, исправляюсь ) праздную, но скромненько, без фанатизма.

Вот фоточка со мной тридцатилетней (бляяяяя) давности. Стомахин аффтар. Прошу прощения у всех, кто уже посозерцал ее на фб ) Надобно заметить, что жопа у меня с тех пор стала поменьше -- или штаны поудачнее. Да и ваще умнею хорошею с каждым годом, чо скромничать-то.

0_6348f_9b685ef_orig

Не дискотека, но все же, все же.